Вы арестованы!!
Комбриг вызвал меня на командный пункт, спросил зачем-то мой пистолет, я отдал, не подозревая никакого лукавства, и вдруг из напряженной неподвижной в углу офицерской свиты выбежало двое контрразведчиков, в несколько прыжков пересекло комнату и четырьмя руками одновременно хватаясь за звездочку на шапке, за погоны, за ремень, за полевую сумку, драматически закричали:
Можно бы было подумать, что Солженицын просто сбился с мысли, случайность, но нет, чуть ниже мы обнаруживаем тот же образ, четыре руки, одновременно хватающие за пять мест:
Совершенно не ясно, каким образом четыре руки могут «уцепить» за пять мест ногу, руку, воротник, шапку и ухо. Если же они «уцепляют» по выбору, только за одно из названных мест, то это не менее странно: зачем «уцеплять», например, за ногу четырьмя руками или за ухо? Кроме того, с какой целью и каким образом при аресте можно «уцепить» за шапку? Ведь не уцепишься за шапку-то, а только сорвешь ее с головы, не правда ли?
Указ. соч. Часть первая. Тюремная промышленность. Глава 1. Арест // Там же, стр. 14.
Все, все эти калитки были приготовлены для нас! и вот распахнулась быстро роковая одна, и четыре белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых, уцепляют нас за ногу, за руку, за воротник, за шапку, за ухо вволакивают как куль, а калитку за нами, калитку в нашу прошлую жизнь, захлопывают навсегда.
Как это ни поразительно, с первых же строк лживы у Солженицына даже художественные образы:
Странно также выглядит признание Солженицына на следующей странице: «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не досталось читать документов». Что ж, положим, данная книга не история, но как же тогда ее называть? Идеология? И не напоминает ли вам откровение Солженицына равное признание В. Суворова, которому тоже «не досталось читать документов», но который, невзирая на великие эти сложности, тоже лихо накатал свою историю, втоптав в грязь своих врагов? Трогательное единство, не правда ли?
Стало быть, по первым же строкам сочинения лучшего в мире заключенного мы видим самую суть его метода исследования: он сообщает читателю отнюдь не факты, а художественные образы, подводящие читателя к совершенно определенным выводам, к своей позиции. Умиляет также диковатый стиль повествования, ученая сказка: «Много ли времени прошло, мало ли, это науке не известно, а только пришел Иван-царевич » Подумайте, а Солженицын случайно не забылся маненько? Не тот настрой взял комический вместо трагического, сфальшивил.
Это ложь, художественный вымысел, иллюстрирующий идеи Солженицына. Дело в том, что никто, ни у нас, ни где-либо еще, никогда не вел «раскопок» в вечной мерзлоте: ни малейших следов цивилизации быть там не может просто в принципе, искать там нечего, да и копать невозможно. И не нужно даже просматривать журнал «Природа» за 1949 год и близкие годы, чтобы убедиться в отсутствии подобных «раскопок». Кроме того, даже если вообразить, что в вечной мерзлоте действительно вели раскопки, то археологи скорее бы позволили съесть себя, чем высочайшей ценности научные находки сохранившихся рыб или тритонов возрастом «несколько десятков тысячелетий». Если в раскопках принимали участие заключенные, то была и охрана, которая легко бы остановила уничтожение ценнейших научных находок. Кроме того, неужели в журнале АН СССР не было ясности в освещении столь значительной находки «рыбы ли, тритоны ли»? Неужели «ученому корреспонденту» или даже просто образованному человеку отличить рыбу от хвостатого земноводного было бы столь же сложно, как Солженицыну?
А. Солженицын. Архипелаг ГУЛаг. 1918 1956. Опыт художественного исследования. Части I II // Малое собрание сочинений. Т. 5. М., 1991, стр. 6.
Мы поняли потому, что сами были из тех присутствующих, из того единственного на земле могучего племени зэков, которое только и могло охотно съесть тритона.
Мы сразу поняли. Мы увидели всю сцену ярко до мелочей: как присутствующие с ожесточенной поспешностью кололи лед; как, попирая высокие интересы ихтиологии и отталкивая друг друга локтями, они отбивали куски тысячелетнего мяса, волокли его к костру, оттаивали и насыщались.
Немногочисленных своих читателей журнал, должно быть, немало подивил, как долго может рыбье мясо сохраняться во льду. Но мало кто из них мог внять истинному богатырскому смыслу неосторожной заметки.
Году в тысяча девятьсот сорок девятом напали мы с друзьями на примечательную заметку в журнале «Природа» Академии Наук. Писалось там мелкими буквами, что на реке Колыме во время раскопок была как-то обнаружена подземная линза льда замёрзший древний поток, и в нём замёрзшие же представители ископаемой (несколько десятков тысячелетий назад) фауны. Рыбы ли, тритоны ли эти сохранились настолько свежими, свидетельствовал ученый корреспондент, что присутствующие, расколов лед, тут же охотно съели их.
Вполне закономерно, что сочинять небылицы Солженицын начал буквально в первых же строках своего «опыта художественного исследования»:
Художественное сочинение Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» на многих советских вольнодумцев, среди которых, к несчастью, много было лиц с психическими отклонениями, произвело неизгладимое впечатление высшего откровения и, разумеется, сочинения документального, просто в высочайшей степени правдивого. Однако же, как ни странно бы было это для лиц с психическими отклонениями, документальности своего сочинения не утверждал даже сам их кумир, показательно назвавший его художественным: «опыт художественного исследования». Лица с психическими отклонениями, конечно, этого не понимают, но даже ребенку доступно отличие между исследованием документальным и художественным: первое подает голые факты и выводы из них, а второе приукрашенный авторский вымысел, лишь частично опирающийся на факты, по выбору. Скажем, исторический роман, безусловно, в той или иной степени опирается на факты, но желающие изучать историю должны знакомиться с ней отнюдь не по романам, в которых упор сделан не на факты, а именно на художество, вымысел. Исторический роман при помощи вымышленных художественных образов помогает читателю не столько понять описываемую историческую обстановку, сколько чувственно принять авторские взгляды, коли есть такие. Если читатель разделяет с автором романа чувства, порождаемые художественными образами, то он волей-неволей принимает авторские идеи и выводы, занимая по отношению к описанным событиям позицию автора романа. Это нормальное восприятие любого художественного материала.
«Архипелаг ГУЛАГ» как исторический источник
Эта статья в темы:
«Архипелаг ГУЛАГ» как исторический источник
Комментариев нет:
Отправить комментарий